Нельзя обманывать клиента

03.02.2009

Журнал «Закон», № 2’ 2009

На вопросы  главного редактора журнала «ЗАКОН» Яна Пискунова отвечает управляющий партнер юридической компании Goltsblat BLP Андрей Александрович ГОЛЬЦБЛАТ

- Андрей Александрович, каковы причины Вашего ухода из компании «Пепеляев, Гольцблат и партнеры»?

В жизни всегда нужно что-то менять. Мы проработали с Сергеем семь лет. Сейчас, я думаю, правильное время для перемен. Опыт и достижения работы в «ПГП» для своего дальнейшего развития требовали уже другого стратегического подхода, другой квалификации. То, с чем мы постоянно сталкивались, - это невозможность войти в определенную рыночную нишу, а именно заниматься крупными сделками по слиянию и поглощению, которые, к сожалению, по-прежнему требуют английского права. Почему я говорю «к сожалению»? Не секрет, что в России большинство таких крупных сделок реализуются с использованием английского права и, как правило, с помощью компаний, которые находятся за пределами России.

Эта проблема российского права: на сегодняшний день наша правовая система такова, что невозможно полностью ее переделать или приблизить к английской. Для этого пришлось бы менять российское право институционально. Те шаги, которые сейчас предпринимаются и парламентом, и правительством для того, чтобы позволить заключать акционерные соглашения по российскому праву, недостаточны. Поэтому большинство сделок в ближайшие 5—10 лет будут и дальше заключаться по английскому праву. Компания «Пепеляев, Гольцблат и партнеры» неоднократно участвовала в тендерах на представительство клиентов по сделкам М&А, по ГЧП, и основной проблемой была невозможность представить адекватно английский ресурс для того, чтобы выиграть тендер. Более того, российские компании, которые хотели сотрудничать с нами, нанимали «ПГП», но все равно в итоге работали с такими компаниями, как Clifford Chance, Baker & McKenzie и другими, присутствующими на российском рынке.

— Господин Пепеляев не разделял Ваших идей по поводу развития в этом направлении? Нельзя было изменить ситуацию без ухода?
— Я думаю, что с учетом структуры «ПГП», мнения партнеров, с учетом отношения Сергея к этой специализации это было бы сложно. Он всегда специализировался больше на налогах, и ему область М & А. наверное, не виделась стратегически важной.

— Как давно Вы приняли решение об уходе?
— Я принял решение буквально в конце декабря, 15—16-го числа.

— Известный вопрос Лари Кинга: «Что случилось с фирмой?»
— Ничего не случилось. Фирма работает. Была одна фирма, стало две. Мне кажется, что это плюс. Раньше Вы брали интервью в одной фирме, теперь в двух. Сильнее конкуренция — выше качество.


— Некоторые Ваши коллегии, в частности Дмитрий Афанасьев, прокомментировали это так, что, мол, очень жаль, что одна из ведущих российских юридических фирм развалилась.
— Я бы не стал говорить о том, что развалилась одна из ведущих российских юридических фирм. Наоборот, появились две ведущие российские фирмы. И Дмитрий Афансьев, думаю, сейчас должен как раз воспользоваться ситуацией и закрепить статус своей компании в качестве крупнейшей национальной фирмы. Я его в этом поддерживаю, и мы с ним много раз обсуждали такую возможность и до, и после моего ухода из «ПГП».


— Вместе с Вами из компании «ПГП» ушли многие сотрудники. Это было ожидаемо. Вы не сожалеете о том, что разрушили то, что вместе создавали?
— Во-первых, я ничего не разрушил. Чувство сожаления, конечно, есть: я потратил семь лет профессиональной и личной жизни на то, чтобы построить компанию, сделать ее успешной и узнаваемой не только в России, но и за ее пределами. Конечно, после этого тяжело осознать необходимость покинуть компанию. Но я смотрю в будущее, а не прошлое, и будущее представляется мне достаточно перспективным. В «ПГП» мне стало немного скучно.


— Вы можете сказать, что с Вами ушла лучшая часть сотрудников?
Нет. Я думаю, что ушедшие со мной сотрудники — лучшие в своей области. А те налоговые специалисты, которые остались в «ПГП», они тоже лучшие — в налогах. Те, кто ушел со мной, все партнеры, Антон Ситников, Виталий Можаровский и другие — они, безусловно, лучшие в корпоративном праве, недвижимости, трудовом праве, интеллектуальной собственности, таможенном праве и валютном регулировании.


— Можно считать, что компания «ПГП» вам не конкурент?
— Пока сложно об этом говорить. Насколько я знаю, «ПГП» собирается создавать и восстанавливать полноценные практики. Насколько они будут конкурентоспособны, покажет время. На сегодняшний день мы, конечно, не соперники, поскольку мы не занимаемся налогами в таком же объеме, как в «ПГП», а там остались пока только налоговые специалисты и всего несколько юристов из других практик.


— Несмотря на то, что с Вами ушло значительное количество юристов, Вы планируете набирать новую команду?
— Безусловно.


— Кого Вы будете искать?
— Я думаю, что принцип нам будет диктовать рынок. И если рынок потребует больше юристов в тех областях, которые мы уже представляем, то будем искать новых специалистов. Сейчас мы представляем практически все области права, включая налоги. И я думаю, что мы займемся структурированием налоговой практики. Но поскольку мы не планируем создавать налогового монстра, налоговая практика будет присутствовать в разумном количестве, необходимом для обеспечения работы компании и интересов клиентов.

Что касается создания новых практик, то, естественно, мы сейчас будем развивать и такие традиционно английские, как corporate М&А, project finance, real estate finance и другие.


— Насколько актуально сейчас real estate?
— Актуально. Мы, наверное, с вами дилетанты в real estate с точки зрения бизнеса. Как юрист могу вам сказать, что рынок не остановился, проекты, которые существовали, остались. Они продаются и перепродаются, потому что нужно возвращать кредиты. Приходится совершать сделки, в том числе и с недвижимостью. У нас уже есть несколько проектов, связанных как раз с тем, чтобы вернуть компании ликвидность, чтобы была возможность погасить долги и продолжить деятельность. Да, может быть, масштаб и цена сделок будут меньше, чем до кризиса, но они все равно будут, и будут требовать того же уровня квалификации юристов, как и до кризиса.


— Вы можете сказать, чем будет заниматься новая компания?
— Конечно. Новая компания будет оказывать традиционный спектр юридических услуг, но в большем объеме, чем «ПГП», потому что теперь мы сможем предлагать рынку не только работу с российским правом, но и комплексность в проектах, которые включают в себя английскую составляющую и финансирование. Финансирование традиционно регулируется иностранным правом, поскольку кредиты привлекаются из-за рубежа. Наша компания будет предоставлять услуги в корпоративном праве: слияния и поглощения, весь спектр сделок с недвижимостью, девелоперские проекты. Обеспечение деятельности бизнеса: это коммерческие контракты, трудовое право, реклама, интеллектуальная собственность (это направление мы будем развивать очень активно, так как практически все подразделение «ПГП» по интеллектуальной собственности перешло к нам). Трудовое право очень сейчас востребовано.


— В чем, Вы считаете, основное конкурентное преимущество вашей компании и Вас лично на рынке перед остальными игроками?
Я думаю, что основное наше преимущество — это уникальная ситуация, когда российская команда впервые совместно с английской смогла предложить рынку услуги, которые никто пока предложить не может. Костяк фирмы составляет сложившаяся команда российских юристов, зарекомендовавших себя как ведущие эксперты в российском праве, знающие российский менталитет и имеющие значительный опыт работы с российскими и западными инвесторами. Другими словами, мы по-прежнему сохранили все то, что было востребовано нашими клиентами, и добавили к этому новое в виде возможности пользоваться нашими услугами по принципу «одного окна». Мой личный опыт работы в «ПГП» и в органах государственной власти (я работал в Верховном Совете три года, руководителем секретариата Конституционной комиссии до октября 1993 г.) будет востребован и применим. Ведь именно этот опыт работы и позволил мне достичь тех результатов, о которых мы сегодня с вами говорим.

Мы единственная российская юридическая компания, которая работает по международным стандартам и в том числе по английскому праву.


— А принципы Вашей работы на рынке юридических услуг будут отличаться от тех, которые были в «ПГП»?
— Мои принципы — нет. Я буду следовать тем принципам, по которым я работал, находясь в «ПГП».

Прежде всего это высокая этика отношения к клиенту, который должен получить в первую очередь качество оказываемых ему услуг и уверенность в том, что его инвестиции защищены и решению его вопроса отведены все необходимые ресурсы. Это и отношение к тем, с кем работаешь. Прежде всего поддержка, помощь, совет, но никак не порицание. Поэтому я думаю, что мои личные принципы никак не поменяются. Самое главное — это этика бизнеса, которой, к сожалению, не хватает в России.


— А что такое этика юриста?
— Сложный вопрос. Прежде всего необходимо руководствоваться законом и не пытаться решать вопросы путем использования административного ресурса либо коррупционной составляющей. Ни в коем случае нельзя обманывать клиента. Кроме того, нельзя принимать решения, которые закону соответствуют, а бизнес-логике — нет. Ну и, конечно, 10 заповедей никто не отменял.


— Методы работы «ПГП» претерпевали изменения с момента создания компании?
— Конечно. Раньше мы советовали клиентам не вступать ни в какие переговоры с органами власти, считая это заведомо бесперспективным. Лучше делайте все сами, говорили мы, и это действительно было так.

На сегодняшний день органы власти имеют большее представление о том, что такое инвестиции, они стали разумнее и образованнее. Если раньше для них это был просто источник непонятно чего, то теперь они понимают, что это налоги, рабочие места, занятость. Отношение поменялось. Теперь мы говорим: органы власти — это ваши союзники.

— Последние 2—3 года очень активно развивается правовая сфера, связанная с интеллектуальной собственностью. Кризис как-то повлияет на эту сферу?
— Я думаю, что никак не повлияет, она будет развиваться. Понимая это еще 5 лет назад, мы создали практику интеллектуальной собственности, которая сейчас перешла в новую компанию. Интеллектуальная собственность — это тот актив, который в первую очередь нужен клиенту. Возьмем, например, товарный знак «Кока-кола». Компания может лишиться всех своих заводов, но если у нее останется товарный знак, она восстановит активы быстро. Товарный знак — это та ценность, которую нужно защищать в первую очередь.

— Например, товарный знак «Андрей Гольцблат»?
— Например. То же самое касается патентов, других неимущественных прав. Понимание этих вещей уже пришло в Россию.


— Вы все время говорите «Пепеляев, Гольцблат и партнеры». Соответственно вопрос: а название компании сохранится?
— Мы пока не обсуждали вопрос использования в названии моего имени, поскольку есть более первоочередные задачи. Я думаю, что с точки зрения маркетингового позиционирования это все-таки недостаток для компании — использовать в названии имя человека, который там уже не работает. Мы сейчас не говорим о правовых аспектах. Я пока не рассматривал эту ситуацию с правовой точки зрения, с точки зрения нарушения антимонопольного законодательства, законодательства об интеллектуальной собственности. На сегодняшний день я к этому отношусь спокойно — ведь таким образом они будут за свой счет рекламировать меня. Отлично!


— Как будет называться Ваша компания?
— В России мы будем называться Goltsblat BLP.


— Какую функцию Вы себе отводите в новой компании? Чем планируете лично заниматься?
— Я являюсь управляющим партнером. Буду заниматься прежде всего развитием бизнеса, взаимодействием с ключевыми клиентами, также буду вести ряд традиционно у российских фирм не было никакой практики.

Не думаете ли Вы, что в связи с кризисом ситуация изменится? — Нет, тезис о том, что российские юридические фирмы выходят на другой рыночный уровень, по-прежнему актуален. И примером этому является как раз то, что сделали мы, потому что Goltsblat BLP — это российская юридическая фирма, которая вышла на новый уровень и сделала это быстро, а не стала ждать еще 5—10 лет, пока в России поменяется законодательство и появится возможность нанимать английских юристов, чтобы предоставлять весь спектр услуг по сделкам, связанным со слияниями и поглощениями и проектным финансированием.

К сожалению, концепция ассоциированных юридических фирм, разбросанных по всему миру, в России не работает. Мы долго в «ПГП» пытались реализовать так называемую концепцию best friends. Когда, например, лучшие национальные фирмы говорят клиенту: «Вот Clifford Chance — лучший в Лондоне, но это не значит, что он лучший в России. В России есть компания «ПГП», которая в этом лучше». В Германии, Англии, Испании, Франции это работает, а у нас нет. Почему? Потому что в России юридический рынок еще недостаточно развит, чтобы клиент верил, что то, что ему надо, — это российская фирма, а не английская или немецкая. Нас пока не знают в той степени, в которой хотелось бы, и не всегда доверяют нам.


— Значит, у российских фирм пока не получается стать международными?
— А зачем им становиться международными? У них получается стать отличными национальными фирмами, и это уже успех. Я думаю, что, например, Дмитрий Афанасьев, Василий Рудомино, Альберт Еганян и «ПГП» до того, как я оттуда ушел, это был успех российских фирм. Но ведь успех зависит от амбиций каждого отдельного юриста. Мои амбиции, наверное, простираются дальше предела возможностей, которые у меня были в «ПГП».


На сегодняшний день Вы не верите, что российская юридическая фирма может построить международную практику, стать глобальной и сетевой?
В ближайшие несколько лет — нет. Должно еще пройти время, прежде чем российские фирмы действительно выйдут на мировой уровень, если вообще это необходимо.


— Наверное, еще рано об этом говорить, но через некоторое время работы с иностранными партнерами у Вас появится уникальный для российских юристов опыт, позволяющий сравнить условия работы и управления российской юридической фирмой и офисом международной фирмы в Москве. С одной стороны, безусловно, это преимущество и возможность развития, с другой стороны, формат работы существенно меняется. Как по Вашему, что именно изменится?
— В первую очередь, конечно, процедура принятия решений будет другая, кардинально другая. В «ПГП» решения принимались достаточно быстро. Здесь же будет иная система управления, будет создан так называемый российский management board — совет директоров, который будет состоять из представителей английского и российского офисов. Будет более жесткий контроль. Появится — и уже есть — бюрократия. Безусловно, это недостаток. Но этот недостаток окупается достоинствами. Я уже вижу, чему могу у них научиться. Мне казалось, что я уже ничего нового не узнаю о юридической профессии. Но, оказывается, нет — можно узнать еще очень много нового.


— То есть основное, что изменится в Вашей работе, это бюрократия и механизмы принятия решений?
— Нет, это те вещи в управлении, которые будут другими. Основное, что изменится, — станет интереснее.


— А как Вы оцениваете поправки, внесенные в Конституцию?
— Поправки оценивать бессмысленно и бесполезно. Потому что поправки, внесенные в Конституцию, это всего лишь механизм реализации той или иной политики. Ведь вопрос не в том, какой будет срок президентских полномочий. Вопрос в том, понимают ли люди, которые представляют власть, основные конституционные институты, связанные с правами человека, с реализацией концепции разделения властей. Я думаю, что если люди это понимают, — а мне кажется, что это так, — то неважно, на какой срок будет избираться президент.
Конечно, идея стабильности Конституции очень позитивна. Но, с другой стороны, если того требует развитие общества и ситуация, то не менять Конституцию только из соображений ее стабильности глупо. Сам факт внесения поправок у меня не вызывает никаких возражений, весь вопрос в том, обоснованны они или нет? Есть мнение, что если один раз изменили Конституцию, значит, можно менять и дальше. Если оценивать поправки с этой точки зрения и предположить, что изменения могут последовать и дальше и будут касаться не только сроков полномочий, но и таких фундаментальных вещей, как разделение властей или прав человека, то это будет совсем другое.


— Вы упомянули об опыте государственной службы. Эта страница для Вас перевернута или Вы все еще допускаете возможность вернуться к подобной работе?
— Думаю, что перевернута.


— А что в конечном итоге дал Вам опыт государственной службы?
— Самое главное — это знание и понимание того, как работает государство. Это существенное конкурентное преимущество юриста. Если ты знаешь, как принимаются и реализуются законы, ты знаешь, что стоит за той или иной фразой, — и ценность твоего совета гораздо выше.


— То есть Вы посоветовали бы каждому молодому юристу поступать на государственную службу?
— Нет, конечно. Смотря о какой позиции идет речь. Все-таки у меня была хорошая должность. Она позволяла работать непосредственно с руководством — с Ельциным, Хасбулатовым.


— А что, с Вашей точки зрения, происходит с коррупцией? Что-то меняется?
— Мне кажется, меняется, стало жестче. Чиновник лишний раз подумает, прежде чем брать взятку, постарается решить вопрос законным путем. Опять-таки, смотря, с какими временами сравнивать.


— Давайте сравним с тем, что было вчера, месяц, год назад.

Не знаю. Мы придерживаемся строгих этических принципов. Если мы, представляя интересы клиента в органах власти, слышим определенные намеки, то стараемся от соответствующего разговора уйти и разрешить проблему законным путем. Конечно, в этом случае решение может занять больше времени, но оно в конечном итоге находится. По имеющейся у нас информации ни один наш клиент не решал свои вопросы за деньги. Существует миф, согласно которому в России вообще невозможно заниматься бизнесом, если ты не берешь или не даешь взятки. К сожалению, этому мифу верят многие иностранные инвесторы впрочем, как и российские. Самое интересное, что дело не во взятках. Ряд вопросов у нас чрезвычайно сложно законодательно урегулирован, необходимо обращаться в различные органы власти. Для совершения всех этих бюрократических процедур требуется уйма времени. А у клиентов сразу возникает мнение, что они, например, не могут получить земельный участок или необходимые разрешения для начала строи юльства, потому что чиновники хотят взятку. Вот здесь надо работать, упрощать эти вещи.


— Какие формы разрешения споров Вы рекомендуете своим клиентам?
— Конечно, прежде всего — попытаться договориться. Ну а если это не удастся, то все зависит от того, кто будет истцом и ответчиком. Если истец — наш клиент, а характер сделки подразумевает быстрое решение, например взыскание долга или принятие обеспечительных мер, то, конечно, мы будем рекомендовать российский государственный арбитражный суд. Потому что о скором исполнении решения, когда арбитраж в Лондоне, говорить не приходится. Сначaла нужно выиграть дело, а это займет примерно два года, потом — исполнить решение на территории России. К тому моменту имущества у должника можем уже и не быть. Если клиент — ответчик, то в зависимости от характера дела будем рекомендовать либо Московский, либо Стокгольмский, либо Лондонский арбитраж. Если это сделка по слиянию и поглощению и акционерное соглашение заключено по английскому праву, то, естественно, мы выберем Лондонский.


— Настанет ли когда-нибудь момент, когда российская юрисдикция сможет конкурировать с наиболее успешными иностранными?          — Я думаю, что настанет, но не скоро. Система российского права такова, как я уже говорил, что невозможно поменять акционерное законодательство, не меняя всего остального — гражданского, уголовного, антимонопольного.

В российском праве чрезвычайно много императивных норм. Вы можете договориться о чем угодно, но если закон говорит иначе, применяется закон. В Англии основной принцип — это коммерческая целесообразность ваших договоренностей, именно ее суд и принимает во внимание. А у нас, даже если налицо коммерческая целесообразность, превалирует закон.

Кроме того, к сожалению, наше государство так и не доверяет бизнесу. А раз не доверяет, то и не принимает, например, законодательство о холдингах. С точки зрения государства принятие такого законодательства приведет исключительно к созданию схем по уклонению от уплаты налогов. Ведь достаточно было бы принять одну простую норму: облагать холдинги налогом так же, как это делается, например, на Кипре. И я вам гарантирую, что офшорных компаний стало бы значительно меньше. Ведь никто не пытается уклониться от уплаты налогов, просто сейчас на Кипре удобнее. Даже если хотя бы разрешили консолидацию отчетности в России, это уже дало бы положительный эффект.


— Английский судья Кларк принял к производству дело между российскими гражданами, мотивируя это тем, что в России спор объективно и справедливо не рассмотрят. Как Вы оцениваете состояние российской судебной системы?
— Наверное, те проблемы, о которых говорил судья Кларк, в какой-то степени имеют место быть. С другой стороны, российская судебная система позволяет достаточно справедливо защищать и представлять интересы компаний. Об этом говорит и наша судебная практика. Мы придерживаемся высоких этических стандартов и при этом выигрываем свыше 90% дел. Мы считаем, что если делать свою работу высокопрофессионально, отдаваться ей целиком, то успех придет несмотря ни на что, и жизнь это под-твержает.

— Что бы Вы изменили в деятельности арбитражных судов?

Глобально и стратегически я бы ничего не менял. Надо заниматься воспитанием, пропагандой, идеологией, обеспечением статуса судей, обеспечением их независимости.

Судья должен исполнять обязанности пожизненно. Почему у нас сократили срок полномочий судей и позволили лишать их должности в упрощенном порядке? Чтобы тем самым бороться с коррупцией, поскольку, если судья знает, что его могут убрать, он якобы будет более внимательным к работе и менее коррумпированным. В итоге судьи потеряли независимость. Если судья знает, что его в любой момент могут убрать, он прислушивается к административным указаниям.


— А Вы сами никогда не хотели бы стать судьей?
— Нет.


— Почему? Ответственности боитесь?
— Ответственности не боюсь, просто мне это неинтересно. Мне интересней то, чем я занимаюсь сегодня.


— В США, в Великобритании венцом юридической карьеры считается судейская должность. В чем Вы видите венец вашей юридической карьеры?
— В пенсии.


— Когда в последний раз Вы сами были в суде?
— Я не хожу в суды, потому что на этом не специализируюсь.

Я верю, что высококачественной, высококвалифицированной юридической фирмой может быть только та, в которой есть узкая специализация.

Вот если бы Вы были клиентом, то, наверное, пошли бы к тому, кто изо дня в день занимается сделками с землей, а не к тому, кто один день занимается землей, другой день — судами и т.д. Точно так же и остальные. Если клиент уверен, что юрист знает о его ситуации все, то он, естественно, обратится к нему.


— Как Вы относитесь к адвокатской монополии? Должны ли быть в России какие-либо ограничения на доступ к юридической профессии? И если должны, то какие?
— Я думаю, что должны, как и в любой другой цивилизованной стране.

В Англии, в Америке и в других странах ты не можешь просто так начать оказывать юридические услуги. Прежде всего должен быть ограничен доступ к судебным разбирательствам. Ведь если ты практикующий адвокат, представляешь интересы клиентов в суде, то, наверное, должен соответствовать квалификационным требованиям. Речь идет не обязательно об адвокатской монополии, возможны и другие формы.


— Например?
— Не знаю, членство в некоей ассоциации, своего рода bar.


— Например, Ассоциация юристов России?
— Может быть. Не знаю. Но речь должна идти о неких узких направлениях. Потому что думаю, что консультирование по сделкам с землей или слияниям и поглощениям не должно требовать какой-то особой квалификации.

Организацию адвокатской деятельности, конечно, тоже нужно кардинально пересматривать. Адвокаты действуют в рамках некоммерческих партнерств. А некоммерческое партнерство не позволяет развиваться бизнесу. «Егоров, Пугинский, Афанасьев и Партнеры» — это бизнес, «ПГП» — это бизнес, а адвокатская контора № ... — нет. Сегодня у нас адвокаты сами по себе, а юридический бизнес сам по себе.


— Наличие российского юридического образования должно быть обязательным условием практики в России?
— Конечно.


— То есть Ваши коллеги, которые получили образование за рубежом, не должны практиковать российское право в России?
— Они и не собираются. Для этого есть 75 российских юристов.

— В Законе об адвокатуре адвокатская деятельность определена как некоммерческая. Вам не кажется, что это неверно, поскольку основная цель адвоката — в конечном итоге получение прибыли?
— Соглашусь с Вами.


— Вопрос, который я не могу не задать. Не секрет, что компания ЮКОС была одним из крупнейших клиентов «ПГП». История с ЮКОСом как-то повлияла на бизнес фирмы?
— Нет. По крайней мере, мне об этом ничего не известно.


— А какие выводы сделали Вы из этой истории, помимо чисто практических, касающихся управления налоговыми рисками?
— Я сделал выводы не только из этой истории и сделал их тогда, когда только начал заниматься юридической работой: закон рано или поздно за тобой придет. Договариваться с органами власти можно о чем угодно, но успех в России сегодня — это соблюдение закона. Какой бы он ни был, надо его выполнять. Но никогда не иди на поводу у чиновника, который тебе говорит: все нормально, все сделаем. Все нужно проверять, убедиться, что ты находишься в поле закона. Тогда все будет нормально.


— Вам никогда не бывает скучно от того, чем Вы занимаетесь?
— Сейчас — пока нет. В «ПГП» иногда бывало.


— Как Вы себя развлекаете в профессиональном смысле?
— Занимаюсь интересными клиентскими проектами. Встречаюсь с людьми, ведь основной движущий элемент нашей профессии — это общение. Вот мы сейчас общаемся, и это интересно. Когда общаешься с людьми, клиентами, которые являются собственниками миллиардного бизнеса, это очень интересно.


— В какой момент Вы чувствуете некое удовлетворение от работы?
— Когда завершил что-то, какой-то проект.


— Вы сказали, что венец Вашей карьеры — уход на пенсию. Какой рубеж нужно перешагнуть, к чему подойти, чтобы принять решение об уходе?
— Это слишком личный вопрос. Могу на него ответить только теоретически. Считается, что лучший возраст для ухода на пенсию — 56 лет. Потому что после 56 лет то время, которое проводишь в командировках, гостиницах, работает уже против тебя. С другой стороны, если уходишь до этого возраста, например в 50, то делать становится нечего.


— Не секрет, что до кризиса кадровая проблема была одним из основных факторов, который влиял на развитие рынка юридических услуг в России. Хотя сейчас эта проблема временно потеряет свою остроту, но глобально она остается, потому что связана, наверное, не с экономическими факторами, а в первую очередь с системой подготовки юристов-профессионалов. Как можно решить проблему подготовки специалистов?
— Прежде всего нужно немного поменять систему юридического образования. И готовить специалистов в определенной области. Сегодня в вузах готовят юристов слишком широкого профиля. Специализация есть, но она не та, которая нужна бизнесу. Нам нужны юристы, которые понимают бизнес, нужно вводить специальные курсы, мастер-классы, которые позволят студентам на 3—4-м курсе начинать понимать, что такое специальность юриста, который работает с бизнесом. В Высшей школе экономики я собираюсь вести мастер-классы посвященные работе юридической фирмы, сделкам, с которыми она работает, М&А, юридическому бизнесу.


— В целом юристы сейчас будут зарабатывать меньше?
— В целом, как и все, — меньше. А кто-то — больше.


 Что бы Вы пожелали «ПГП»?
— Успехов.

Контакты

По всем вопросам, связанным с публикациями, новостями и пресс-релизами, пожалуйста, обращайтесь:

Ксения Соболева

Руководитель направления по PR и коммуникациям

подписка

Получайте новости об изменениях в законодательстве с экспертными комментариями наших юристов и обзоры актуальных юридических вопросов в соответствии с теми областями права, которые представляют для вас интерес.